banner com nome

 1.1.  КАРТИНА МИРА

Следуя за логикой Хайдеггера, картина мира непременно есть чья-либо картина мира. Таким образом, субъективность является имманентным свойством означаемого и семантической составляющей означающего «Картина мира».

 

Картина мира в целом и ее составляющие явились предметом внимания различных психотерапевтических направлений – гештальт-терапии, гуманистического и экзистенциального подходов и целого ряда других. 

Однако семантическая неопределенность и многозначность интерпретаций этих объектов была такова, что вынуждала отказаться не только от их непосредственного эмпирического и экспериментального исследования вследствие неприложимости к ним обычных статистических методов, но в ряде случаев даже от перевода с одного европейского языка на другой (ср. проблему Angst) и от сопоставления сходных конструктов, используемых в рамках различных направлений (ср. «контакт» в гештальте и «близость» в экзистенциальной психологии). 

«Вавилонской башней», с создания которой началось расхождение языков описания, укоренившихся в ныне существующих направлениях, стал, на наш взгляд, ряд философских работ экзистенциального направления (Кьеркегор, Гуссерль, и особенно Хайдеггер, Гадамер, а также Ясперс, Сартр и др.), которые принципиально изменили парадигму в гуманитарной сфере ХХв., но при этом были написаны усложненно и многозначно, так что множественность интерпретаций прямо вытекала как из глубины понимания человеческой души, так и из способа изложения этого понимания (Мэй). 

С возникновением «экзистенциальной системы координат», которая не отменяла картезианскую, а лишь охватывала другое поле потенциальных задач, и следует связать окончательное разграничение между теоретико-научными и психотерапевтическими интенциями исследований в психологии. Теоретические исследования естественно определились как принадлежащие к объективной, декартовой системе координат, где картина мира состояла из «наблюдаемых объектов» и обосновавшегося отдельно от них «наблюдателя», в то время как самые разнообразные психотерапевтические направления оказались так или иначе включенными в субъективные, недекартовы координаты, где каждый из множества «наблюдателей» наблюдал собственные объекты, от которых не был отделен, так что акт наблюдения оказывал на них воздействие и изменял их. Этот факт требовал обращения к такому конструкту, как субъективная картина мира (а вернее, субъективные картины миров различных людей), что оказалось исключительно плодотворно в отношении понимания проблем отдельного, уникального, конкретного человека, позволяя взглянуть на реальность его глазами. Но эта новая субъективность имела и обратную сторону: оставаясь субъективностью и сохраняя подвижность и «текучесть», она ускользала от описания стандартным математическим метаязыком – требуя либо отказа от математической объективации, либо создания нового математического метаязыка.

2.

Наблюдатель и наблюдаемый объект.

Экзистенциальный подход в психологии, казалось бы, должен был естественно вписаться в область неклассических научных подходов. Однако этому препятствовало одно важное обстоятельство. 

В строгих неклассических подходах наблюдатель и наблюдаемый объект имеют различную природу. Физик, наблюдающий элементарные частицы, сам не является элементарной частицей. При экзистенциальном подходе наблюдатель и наблюдаемый объект являются в равной степени людьми, обладая каждый собственной субъективностью, что делает практически недостижимой какую бы то ни было «инструментальность», упираясь в тавтологию: психолог исследует внутренний мир человека, используя в качестве инструмента свой собственный внутренний мир, который он обязан исчерпывающе знать – в противном случае это не инструмент, и который он не может исчерпывающе знать, поскольку у него нет инструмента иного, чем он сам. Одним из способов освободиться от этой логической петли может быть введение искусственного объекта-посредника между внутренними мирами двух людей, такого, что он будет достаточно сложным, чтобы подходить для гомоморфного отображения различных, а желательно, любых внутренних миров, и достаточно «исчерпаемым», наблюдаемым и дискретным для передачи ему функций инструмента. 

В принципе такой объект имплицитно уже используется – но почти без осознания его инструментальной функции. Это вербальная продукция, текст в его общесемиотическом понимании. Действительно, все представления и переживания относительно внутреннего мира другого человека исследователь получает почти исключительно благодаря вербальной продукции этого человека. 

Традиция исследования вербальной сферы очень глубока, однако ограничивается в общем случае двумя моделями. 

 «Психологическая модель» делает центром внимания то, что именно говорит данный конкретный человек, почти не фиксируясь на способах «говорения».

В развитой системе «лингвистических моделей», напротив, все внимание уделяется «способам говорения», но отсутствует рефлексия над тем, почему именно этот конкретный человек выбрал из множества способов сказать именно этот. 

А между тем «психологический» и «лингвистический» взгляды соотносятся друг с другом, как парадигматика и синтагматика (Якобсон, Зализняк). Лингвистический интерес к языку сводится в самом широком смысле к кодификации и инвентаризации всех лингвистических явлений, которые есть или имеют право быть, – то есть к построению парадигмы. Психологический интерес в самом широком смысле, напротив, направлен на селекцию и комбинацию конкретных лингвистических явлений – то есть на построение синтагмы. В настоящем исследовании предпринимается ряд последовательных попыток комплексного и осознанного поиска синтагматических факторов, предопределяющих конкретные выборы и сочетания и лежащих в области психологии, с рекурсивным обращениям к лингвистической парадигме. Это позволило выйти за пределы противопоставления «классического» и «неклассического» взглядов, применив к наблюдаемому и к наблюдателю один и тот же инструмент – порождаемые ими тексты. 

3.

ПРОИЗВОЛЬНОСТЬ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ И МАТЕМАТИКА.

В процессе поиска адекватных способов ограничить степень произвольности в истолковании эмпирических наблюдений возникли две ведущих системы математических методов. 

Одна из них состояла в статистической верификации эмпирических данных, что породило требования в первую очередь к объему этих данных. Следствием корректной статистической обработки большого массива данных становились достаточно уверенные выводы относительно частотности изучаемого явления и вероятности его содержательных связей с рядом других явлений. 

Однако использование полученных таким образом новых знаний для решения проблем, связанных с единичным случаем, (в психологии – с данным, конкретным человеком в данном, конкретном состоянии) порождало логические ошибки того же ранга, что и распространение знания о проблеме одного, конкретного человека на большие группы людей.

Что общего между грамматическими формами, синтаксическими структурами и незаживающими травмами.

3.

ПРЕГИПОТЕЗА О КАРТИНЕ МИРА

В виде проверяемой гипотезы (или гипотез) предстояло сформулировать следующее:

Картина мира (в предложенном выше экзистенциальном понимании) существует не как метафора или теоретический конструкт, а как способ, с помощью которого индивид организует свою «реальность», то есть свой жизненный и эмоциональный опыт;

Картина мира каждого индивида уникальна, хотя отдельные фрагменты картин мира разных людей могут совпадать;

Картина мира индивида отображается на любые порождаемые им тексты, как устные, так и письменные, как спонтанные, так и редактированные, проявляясь в множестве лингвистических выборов в рамках той вариативности, которую предлагает ему родной язык. Иными словами, уникальная картина мира индивида отображается в виде его уникальной лингвистической картины мира.

4.

ФОРМУЛИРОВКА ПРЕГИПОТЕЗЫ.

Формулировка прегипотезы была представлена в следующем виде:

Психическая реальность человека в некоторых своих аспектах имеет регулярные отображения на порождаемые им тексты.

Для удобства дальнейшей операционализации она была симметрично преобразована

Исследование регулярных особенностей текстов, порождаемых индивидом, позволяет сделать выводы о некоторых аспектах его психической реальности. 

4. ОТ ПРЕГИПОТЕЗЫ К ГИПОТЕЗЕ.

План перехода от прегипотезы к гипотезе состоял из пяти шагов:

(1) создать стандартный список регулярно повторяющихся особенностей текстов конкретных людей;

 (2) структурировать найденные особенности, соотнеся их семантику и их формальные признаки;

 (3) на основании анализа семантики обнаруженных особенностей выдвинуть предположение о конкретных явлениях психической реальности человека, в них отображенных, и заменить названиями этих явлений размытое субъективное понятие "психическая реальность". 

 (4) переформулировать прегипотезу в гипотезу, заменив в формуле:

"Психическая реальность человека в некоторых своих аспектах имеет регулярные отображения на порождаемые им тексты"

неопределенное понятие  "психическая реальность человека в некоторых своих аспектах" на определенные и конкретные понятия и термины, которые, по предположению, могли бы стоять за обнаруженными конкретными явлениями.  

 (5) После корректного переформулирования прегипотезы в гипотезу приступить ко второму этапу исследования - к ее проверке.

5. ГИПОТЕЗА: переформулировка прегипотезы на основе наблюдаемых повторов разных уровней.

Прегипотеза: Психическая жизнь человека отображается на порождаемые им тексты.  =>

=> Гипотеза: Тексты, порождаемые каждым конкретным человеком, независимо от его воли и намерений содержат на лингвистическом уровне отображения фрагментов его экзистенциальной картины мира. 

К фрагментам экзистенциальной картины мира конкретного человека отнесены его представления

 о принятии на себя ответственности за действие или об отказе от нее; 

о свободе совершить действие или о вынужденном действии под давлением обстоятельств или других людей; 

об  относительной актуализации для него событий его внутреннего или его внешнего мира и о специфике объектов, формирующих эти миры;

о причинах событий его внешнего и внутреннего мира и, в связи с ними,  о неосознаваемом представлении о причинности, которая может быть репрезентирована как вина, ответственность, гордость, бессилие, зависимость от других людей или от надчеловеческих сил; 

о преференциях при выборе:

 ·        позиции знающего/ помнящего / ожидающего события; 

 ·        участника и/ или свидетеля событий, описываемых в тексте,

  о переживании эмоций и телесных состояний. 

6. ГРУППОВОЕ ПОДОБИЕ.

 Выделили 16 параметров. 15 из них имеют формальными показатели, то есть не допускают неоднозначного прочтения (напр, "прошедшее время" - это значит глагольные окончания пр.вр. Один параметр, семантический, формального показателя не имеет, но все равно однозначный. Любой текст раскидывается по параметром любой лаборанткой (6% ошибок у самой тупой).

 Провели эксперимент по установлению группового подобия. 

Взяли тексты ТМ 17 суицидентов и тексты ТМ контрольной группы (3000 парных текстов). Сравнили по параметрам. У 15 суицидентов тексты совпали по всем 16 параметрам. Вероятность случайного совпадения=[1:(2^16)^15]-1

 Выводы по первой части экспериментальной проверки гипотезы. 

Гомоморфизм  "кортеж переменных => пересекающееся множество фрагментов картин мира группы людей" (групповые соответствия) был успешно установлен,  

Таким образом, выдвинутая гипотеза: 

Тексты, порождаемые каждым конкретным человеком, независимо от его воли и намерений на лингвистическом уровне содержат отображения фрагментов его экзистенциальной картины мира –  была подтверждена в ее групповом аспекте. 

7. Индивидуальное подобие.

Вторая часть экспериментальной проверки гипотезы: 

Гомоморфизм "кортеж переменных => фрагменты картины мира индивида" (индивидуальные соответствия).  

В этой части экспериментальной проверки, построенной как квазиэксперимент, 

исследовалась возможность установить гомоморфизм между некоторой частью кортежей текстовых переменных для различных по структуре, стилистике и коммуникативному предназначению текстов, и одним и тем же автором, породившим эти тексты в разное время и в различных обстоятельствах. 

В качестве квазиэкспериментальных групп были выбраны 4 давно умерших и поэтому недоступных для непосредственного диалога человека: Чехов, Достоевский, Гоголь и Набоков. Материалом послужили  все без исключения опубликованные тексты этих четырех авторов. В качестве контрольной группы был сконструирован Псевдоавтор, представленный фрагментами текстов разных реальных авторов 19-20 вв. (лоскутное одеяло). У Псевдоавтора, по определению, не могло быть уникальной индивидуальной картины мира, поскольку он не был индивидом. Процедура сравнения предполагала полный формализм и полное уравновешивание объемов.

7. Результаты сравнения.

Результатом  исследования текстов четырех реальных авторов по параметрам было получение закономерностей, общих для всех четырех массивов. 

Общие закономерности, на наш взгляд, могут быть с высокой долей вероятности экстраполированы за пределы изученных четырех массивов текстов и расцениваться как некоторая "норма", разумеется, с возможностью дальнейшего уточнения.

7.1. Показателем предпочтений в описании реальности с помощью свободных или вынужденных действий является соотношение числа агенсных и неагенсных конструкций в тексте, то есть соотношение параметров nAg:Ag. В различных 100-словных пробах оно могло быть как больше, так и меньше 1, то есть один и тот же автор иногда предпочитал описывать реальность через свободные действия, а иногда – через вынужденные. Однако отношение средних сумм по каждым десяти пробам всегда колебалось в пределах одного и того же числа  

63:37 плюс-минус 5.

  При количестве проб равном или большем 10 выявленное соотношение устанавливалось и далее, при увеличении числа проб, оставалось неизменным. 

7. 2. Показателем предпочтений в описании реальности как внешнего или как внутреннего пространства является соотношение числа внешних и внутренних предикатов в тексте, то есть соотношение параметров In:Ex. 

В различных 100-словных пробах оно могло быть как больше, так и меньше 1, то есть один и тот же автор иногда предпочитал описывать реальность через внешние предикаты, а иногда – через внутренние. Соотношение параметров In:Ex в различных 100-словных пробах могло быть как больше, так и меньше 1. 

Однако отношение средних сумм по каждым десяти пробам всегда колебалось в пределах одного и того же числа 

40:60 плюс-минус 5.  

При количестве проб равном или большем 10 выявленное соотношение устанавливалось и далее, при увеличении числа проб, оставалось неизменным. 

7.3. Соотношение групп временных параметров. Показателем предпочтений в описании реальности как уже произошедших событий, событий, длящихся сейчас, событий, которым только предстоит произойти и событий, не соотнесенных с осью ПРОШЛОЕ – БУДУЩЕЕ, является соотношение числа форм прошедшего, настоящего, будущего и абсолютного времен в тексте, то есть соотношение параметров P:Pr:F:A. В различных 100-словных пробах оно могло быть различным, то есть один и тот же автор мог иметь различные предпочтения в описывании реальности, однако отношение средних сумм по каждым десяти пробам всегда колебалось в пределах одних и тех же чисел.   

При количестве проб равном или большем 10 выявленное соотношение чисел устанавливалось и далее, при увеличении числа проб, оставалось неизменным..

У Псевдоавтора выявились количественные отличия такого рода, что по ним можно определить любой произвольный текст как написанный одним человеком или компилированный из разных текстов (при объеме текста более 1500 слов). 

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.

ПРАКТИЧЕСКИ ЭПИГРАФ 

Выготский. Психология искусства.

Первоначально всякий герой был вовсе не какой-нибудь характер, и мы увидим впоследствии, что герои трагедий Шекспира, которые почему-то считаются трагедиями характера по преимуществу, в сущности говоря, этого характера не имеют. Мы везде увидим, что герой есть только шахматная фигура{36} для определенного действия

Комментарий 36

А.Н.Леонтьев. 

«…герой есть только шахматная фигура…». – Понимание героя как шахматной фигуры, то есть как точки пересечения определенных структурных соотношений, согласуется с аналогичным пониманием знака естественного языка в структурной лингвистике, начиная с Соссюра (Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики, М., 1933), и знака формализованного языка в математике. Поэтому данная мысль представляет особый интерес для семиотического сравнения искусства с другими системами знаков. Сходную мысль (позднее Выготского) развивал Пропп в работе о морфологической структуре волшебной сказки, где герои сказки рассматриваются как точки пересечения функций.

Волшебные сказки повседневных разговоров.

8.

СЮЖЕТ ТЕКСТА: ПАРАМЕТР, НЕ ВОШЕДШИЙ В СПИСОК 16 ПАРАМЕТРОВ ИЗ-ЗА СВОЕЙ НЕФОРМАЛИЗУЕМОСТИ.

НАЧАЛО ПРОППА:

Для того, чтобы говорить об экспериментальной проверке факта совпадений сюжетных структур и тем более обсуждать, связаны ли повторы сюжетных структур и их элементов с индивидуальными или надындивидуальными (языковыми, культурными, биологическими) факторами, необходимо было избавиться от произвольности, корректно определить и описать это явление и убедиться, о каком именно сходстве идет речь и что вообще следует понимать под сходством.

Здесь важно отметить два момента:

а) Само явление повторяемости сюжетных структур в текстах разных людей настолько необъяснимо и удивительно, что просто отнестись к этому как к данности, не пытаясь найти этому явлению разумное объяснение, является жестоким позитивистским лицемерием, за которым может скрываться страх оказаться в интерпретационном тупике и допустить в строгие рассуждения произвольность, граничащую с фантазиями.

b) Покуда явление, пусть даже совершенно очевидное интуитивно, не описано корректным формальным образом, его не имеет смысла содержательно интерпретировать, поскольку остается момент неопределенности, интерпретируется ли некий реальный факт (или набор фактов), или некое "мнение", пусть даже убедительное, но которое могло возникнуть благодаря разного рода установкам и психическим процессам самого интерпретатора и тех, на кого ему посчастливилось воздействовать.

Однако все попытки создать классификацию сочетаний сюжетных структур оканчивались неудачей ввиду практически бесконечного числа этих сочетаний. С методологической точки зрения, для того, чтобы классифицировать сюжетные повторы разных типов, их следовало бы выделить, распределить по уровням и собрать в список, но очевидно, что этому препятствовало стремящееся к бесконечности число возможных сюжетных сочетаний.

9. СПИСОК ФУНКЦИЙ ПО ПРОППУ

При обработке сюжетов, обнаруживающихся в текстах контрольной и экспериментальной групп,  был применен тот же принцип, что и в пропповских репрезентациях волшебных сказок в виде последовательностей "функций". Параллель, таким образом, была проведена между "функциями" у Проппа и элементами сюжетных структур в предлагаемой работе.  В основу было положено эвристическое предположение, что в каждом конкретном случае индивид реализует уникальный сюжет за счет теоретически неограниченного числа способов комбинировать элементы сюжетных структур ("функции"). 

Были определены 5 элементов сюжетной структуры, представленные конечным списком: экспозиция, завязка, тело текста, развязка, кода. Составленные из них комбинации элементов, как и длина последовательности комбинаций, целиком находятся в поле свободного выбора индивида.

Затем было проведено соотнесение элементов сюжетной структуры с "функциями волшебной сказки" по Проппу.

1.Экспозиция: описание пространства и размещенных в нем фигур и вещей. Ее следует соотнести с пропповской "функцией i" (Исходная ситуация) волшебной сказки, не вошедшей в сквозную нумерацию функций (жили-были).  

2.Завязка и 4. Развязка как структурные элементы соотносятся с целым рядом функций по Проппу. Они обозначены Проппом как "парные". Вот список этих парных функций с номерами по Проппу. 

1.Отлучка (парная ей функция - 20. Возвращение). 2. Запрет (парная ей функция 3. Нарушение запрета). 4. Выведывание. (парная ей функция 5. Выдача). 6. Подвох. (парная ей функция 7. Пособничество). 8. Вредительство (парные им функции 19. Ликвидация беды; 30. Наказание: враг наказывается). 12. Герой выспрашивается, испытывается, подвергается нападению. (парная ей функция 14. Снабжение: герой получает волшебное средство). 16. Борьба: герой и антагонист вступают в непосредственную борьбу. (парная ей функция 18. Победа). 21. Преследование. (парная ей функция 22. Спасение). 23. Неузнанное возвращение. (парная ей функция 27. Узнавание). 24. Необоснованные притяжения: появление ложного героя. (парные им функция 27.Узнавание: истинного героя; 28. Изобличение: ложного героя). 25. Трудная задача. (парная ей функция 26. Решение).

Терминология Проппа, большей частью очень последовательная, в отношении парных функций обнаруживает определенную текучесть: "недостача", "вредительство", "беда" и пр. - таковы обозначения не только для различных левых частей парных функций, но и одна и та же функция подчас нзвыается в разных контекстах разными именами. Вероятно, такому сползанию терминологического значения причиной была не редакторская небрежность исследователя, крайне внимательного к деталям в других случаях, а невозможность единообразно определить ряд сходных текстовых событий средствами естественного языка. Сделав попытку обобщения семантики этих функций с помощью метаязыковых подходов, еще неизвестных в 20-е годы XX в., мы получили такое "мета-метаязыковое" определение завязки во всем пропповском многообразии: "имеет место нечто плохое = такое, чего герой не хочет, чтобы оно было". Подобных событий в волшебной сказке, как можно убедиться, происходит много, и каждое из них заканчивается развязкой, которую на метаязыковом уровне можно сформулировать как "плохое перестало быть = герой сделал (получил), что хотел".

Таким образом, в структурном элементе 2.Завязка, как и в приведенном выше ряде пропповских функций, содержится  "недостача", "беда", "вредительство", то есть "нечто плохое", а в структурном элементе 4.Развязка это "нечто плохое" либо, как в парном ряде пропповских функций, компенсируется и становится "победой", то есть "перестает быть",  либо признается непреодолимым и становится "поражением", чего не случается в волшебной сказке, но возможно в спонтанных текстах испытуемых, не скованных законами жанра. Правда, необходимо отметить, что печальный финал отличается от счастливого лишь тем, в каком месте рассказа автор решается поставить точку. Волшебной сказке долженствует быть рассказанной до конца - до финальной развязки, в рассказе же клиента о каком-либо событии точка часто ставится сразу после завязки ("недостачи", "беды" и "вредительства").

В теле текста, хронологически соединяющем завязку и развязку, описываются поступки протагониста, вступившего в конфронтацию с "недостачей". У Проппа, как правило, конфронтации не выделены в качестве отдельных функций, не отделены либо от завязки, либо от развязки. Например, функция 16. Борьба, описывается так: герой и антагонист вступают в непосредственную борьбу. Это и завязка (герой "не хочет, чтобы антагонист был",  и конфронтация (герой прилагает усилия и совершает поступки).

Кода, пятый элемент сюжетной структуры, очевидно соотносится с последней, 31-ой сказочной функцией Свадьба, где описывается наслаждение результатами Победы.

Выделенные нами элементы сюжетной структуры текстов можно полагать подобными пропповским функциям волшебной сказки, причем «структурные сюжетные элементы» в рамках предлагаемого исследования семантически редуцированы сильнее, чем пропповские «функции».  Но различие в уровнях редукции никак не мешает решению поставленной задачи - созданию индекса сюжетных структур наподобие пропповского, построенного на новом принципе. Этот условно новый принцип предполагает индексацию не сюжетных структур целиком, а их структурных элементов.

3. ДВУХЦИКЛЕННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ С МЕТАМОРФОЗОЙ

И ОДНОЦИКЛЕННАЯ ПОБЕДА БЕЗ МЕТАМОРФОЗЫ

Сюжетные структуры блоков "Преступление и наказание" и "Победа и поражение" почти совпадают. Основные их различия состоят в том, что принципиально различаются длины структур: "Преступление и наказание" представлено минимально двумя циклами, а "Победа и поражение" - только одним. За этим количественным различием стоит важнейшее качественное. В первом цикле "Преступления и наказания" присутствует внутреннее пространство персонажа, и "нечто плохое" происходит именно в нем, хотя часто может сопровождаться и "плохими" событиями в пространстве внешнем. Это "нечто плохое" - зависть, ярость, обида, стыд - относится к ряду негативных и "стыдных" переживаний. Именно для их компенсации оказывается необходимым второй цикл, в котором они либо находят оправдание, либо проходят метаморфозу, превращаясь в иные, "нестыдные" переживания.

Сюжетная структура "Победы и поражения" не требует второго цикла, так как не нуждается в важнейшем сущностном событии «Преступления и наказания»: в метаморфозе, то есть в изменении как минимум, внутреннего мира персонажа. В завязке «Победы и поражения» могут быть представлены события внутреннего пространства, в том числе и негативные, но они не отнесены к разряду "стыдных" и не подлежат изменению. Можно предположить, что в ряде случаев "Победа и поражение" является редукцией основной сюжетной структуры, "Преступления и наказания", где вследствие умолчаний произошло своего рода редактирование "стыдного". Косвенным подтверждением этому является, во-первых, относительно низкая частотность "Победы и поражения" в текстах контрольной группы и ее абсолютное преобладание в текстах экспериментальной группы. Во-вторых, следует отметить серьезные различия в синтаксисе структурных элементов "Победы и поражения" в текстах контрольной и экспериментальной групп, которые будут детально разобраны ниже.

 9.

 ФИНАЛ ПРОППА ПРО СУИЦИДЕНТОВ И УМОЛЧАНИЯ

Таким образом, благодаря успешному таксономическому приему, удается выявить и частично реконструировать умолчания и прийти к доказательной содержательной интерпретации этого явления.  Характерные умолчания исследованных текстов суицидентов разумно интерпретировать как последовательное проявление стыда, слабости и одиночества, обусловленного высочайшей степенью эгоцентризма. Именно стыд заставляет авторов текстов частично умалчивать "недостачу" завязки1 и полностью отказываться от вербализации недостачи завязки 2. О наличии этих недостач авторы проговариваются лишь в соответствующих развязках. Но особенно важны два умолчания тела текста. Описание, и, следовательно, обдумывание и переживание конфронтации с проблемой оказываются для авторов непереносимыми. При этом конфронтация 1, связанная с "внешними" проблемами,  (болезнь, алкоголизм, отсутствие образования) такова, что ее еще можно вообразить - когда-нибудь в будущем, но конфронтация 2, связанная с проблемами экзистенциальными, невообразима и не решается изнутри: эти проблемы должны уничтожиться сами собой. Косвеннее это подтверждается избеганием описывать внутреннюю метаморфозу, которая могла бы привести к изменению поведенческих стратегий и внутреннему росту личности.

10.

Что мы говорим о себе, когда мы говорим. 

 Если принять за разумное и прадоподобное утверждение о том, что в тексте (устном или письменном, монологическом или диалогическом) человек многократно обращается к своим нерешенным проблемам (умалчивая самые непереносимые элементы этих проблем - но умалчивая системно), то логично допустить, что каждый и любой человек постоянно возвращается к экзистенциальным тревогам по Тиллиху, поскольку они принципиально не имеют окончательного решения, и к своим способам совладания с этими тревогами.

 Многократные возвращения частично не осознаются и происходят на уровнях

  • Морфологическом - полностью неосознанно;
  • Глубинно-синтаксическом;
  • Семантическом;
  • Сюжетном (именно в сюжете проявляются системно коппинг-стратегии).

 Исходя из этой интерпретации, можно объяснить и совершенно фантастический параллелизм между волшебной сказкой и текстами текстовых методик. То, что Пропп полагал спецификой именно волшебной сказки, на самом деле есть общее свойство любого текста - от "Жил на свете рыцарь бедный" до инструкции к кофемолке.

Итак: что бы мы ни говорили, помимо всего осознанного, мы многократно дублируем и на разных уровнях повторяем:

ВОТ КАКИЕ У МЕНЯ ПРОСТРАНСТВО, ВРЕМЯ, ИДЕНТИЧНОСТЬ, СВОБОДА, СМЕРТЬ, ОДИНОЧЕСТВО, ЛЮБОВЬ - И ВОТ КАК Я БОРЮСЬ СО ВСЕМ ЭТИМ ХОЗЯЙСТВОМ.